Джордж Харрисон - Тридцать три и одна треть

Ни бороды нет, ни усов, чуть вьются остриженные волосы, и, как говорит сам Джордж Харрисон, он вновь стал мил и привлекателен. Здесь, у себя дома в Лос-Анджелесе, на самом верху Биверли Глен Каньон, сидит он в куртке из бумажной материи, в маечке с эмблемой «Дарк Хорс» - «Темная лошадка», покуривает «Житан» и кажется моложе, миниатюрнее и добродушнее, чем тот человек, чей образ он создал когда-то и которому следовал все последние годы.

Следующие после этого интервью четыре дня  предназначены  для  «разговоров с людьми». Сопровождаемый   президентом компании «Уорнер Бразерз Рекордз» и со­лидным штатом служащих, Харрисон с по­мощью принадлежащего компании реактив­ного самолета побывает в Чикаго, Бостоне, Вашингтоне и Нью-Йорке.

Он встретится с представителями прес­сы и радио на ленчах и обедах в его честь, он представит свой новый диск «33 и 1/3», будет улыбаться, позировать фотографам— словом, целое путешествие.

Наш разговор состоялся днем, до при­ема в шикарном ресторане Чейзена, и, ка­залось, Джордж был настроен оптимисти­чески. Конечно, эти годы для Харрисона оказались нелегкими. Джордж признает, что он не удовлетворен своими последними пластинками, а турне 1974 года по Штатам встретило весьма отрицательный отклик. Кроме того, прошлым летом, когда он при­ходил в себя после приступа гепатита и завершал работу над очередным альбомом, против него было начато  уголовное дело из-за песни «Мой светлый бог».

К тому же компания «Эй энд Эм Рекордз» (которая после распада «Битлз» приютила Джорджа) возбудила против не­го иск на 10 миллионов долларов за «не­выполнение взятых на себя обязательств по записи новых пластинок».

Адвокаты взялись за работу, дело уда­лось решить до суда, и Джордж обратил­ся к «Уорнер Бразерз».

Джордж соглашается, что судеб­ные процессы стали уже привыч­ны для него.

— Мы начинали как музыкан­ты, — говорит он, криво усме­хаясь, — а сейчас превратились в матерых законников. Конечно, все эти передряги, связанные с рас­падом ансамбля и «разделом иму­щества», были в достаточной мере неприятны, но то, что творят с на­ми теперь, — еще хуже. Есть определенная категория людей, которые возбуждают дела против таких, как мы. Я помню историю с Джоном Ленноном — он шел по улице и случайно толкнул кого-то. Этот человек узнал его и подал в суд — как же, Джон Леннон! Это анекдотичный случай, только анекдот-то не смешной. Вся эта публика рассчитывает на то, что мы постараемся уладить все до судебного раз­бирательства. За деньги, естественно.

— А что случилось с «Моим светлым богом»?

— Ну здесь все было профессионально задумано — меня обвинили в плагиате.

- ?

— Да, да, меня. Получилось так — по­мните, когда-то, году в шестьдесят восьмом, была популярна песня «О, хэппи дэй»? Она мне так нравилась! Она была настоль­ко законченна и совершенна, и я поду­мал, что надо б и мне написать что-ни­будь подобное — и талантливое, одухот­воренное и, простите уж, коммерческое, по­тому что какой смысл писать песни, ко­торые и слушать-то никто не будет? Ну я написал песню «Мой светлый бог», в ней я хотел рассказать о Востоке, о восточ­ных традициях, да так, чтоб и пелась она хорошо. И случайно гармонии ее совпада­ли с песней Чиффона «Он такой хороший». Судебное дело строилось на совпадении первых трех нот песни и первых аккордов припева, но так уж случилось, что общая мелодия «вылепилась» у меня   только в день записи, а не записывать я уже не мог — обязательства перед фирмой!

В этом не было никакого плагиата — вы ведь понимаете, что мелодии часто «витают в воздухе», да если поднатужиться, то во всем обилии выходящих сейчас песен можно найти массу похожих. Только пла­гиата здесь никакого нет.

Того парня, что написал «Он такой хо­роший», давно уже нет в живых, он умер в году шестьдесят седьмом — шестьдесят восьмом. Я уверен, что он никогда бы не стал поднимать шума из-за такого пустя­ка — он был ведь музыкантом.

Правда, музыканты разные бывают. Есть люди, которые из кожи лезут, чтобы у них было не хуже, чем у других. Но настоя­щие-то понимают, что музыка — это не просто музыка, она не существует сама по себе... И Чиффон был настоящим.

Но тот человек, который сейчас защи­щает его интересы, увидел возможность по­живиться.

— И как вы себя чувствовали на суде?

— А как бы вы себя почувствовали, если бы вам предложили явиться в суд и... играть там на гитаре? Судейские из дру­гих залов сбежались: «Пойдем посмотрим, как Джордж Харрисон дает концерт в суде!» А я не очень-то тяжело переживал. Понимаете,  если  бы это была един­ственная песня, написанная мной, — тогда другое дело. Но я-то на нее жизнь не ставил. Просто   противно   было — я же знал, каковы истинные причины всей свары.

Харрисон старался не терять чувства юмора из-за этой истории и даже в своей новой песне — она называется  скромно: «Эта песня»— намекает на нее: «Эта пес­ня не нарушает авторских прав, и прекрасной мелодию ее не назо­вешь...»   (официальное  название судебного дела было: «Прекрас­ные мелодии» — название фир­мы — versus Харрисон»).

— Я после этого просто с ума сходил — только возьму в руки гитару, начну что-нибудь клеить — и думаю, а на что это может быть похоже? У кого та­кое может быть?

Я пытаюсь сменить тему разговора и задаю первый пришедший на ум вопрос «А трудно быть экс-битлом?»

Джордж человек необидчивый:

— Как-то кто-то из тех, кто о нас книги пишет, сказал вроде бы: «Отныне каждый рожденный в Ливерпуле чувствует определенные обязательства перед человечеством».

Задаю еще один неизбежно глупый во­прос — о воссоединении.

— Тот тип, который предлагал  нам пять миллионов за совместный концерт, со­бирался организовать еще одно беспример­ное шоу — битву человека с акулой. Так я сказал — слушай, если этот парень побе­дит акулу, то мы предоставим ему исклю­чительное право организовать  совместное турне «Битлз». Иначе — никак. Помните ответ, что Гамлет дал Розенкранцу и Гильденстерну: «Вот видите, с какой грязью вы меня смешали?»

— Но еще в 1974 году вы заявляли, что никогда не будете играть с Полем Мак­картни?

— Тогда я был, видно, чем-то разозлен. Сейчас бы я пошел на компромисс. Вы знаете, мы ведь с Полем в школе вместе учились. Он был на год  старше  меня. И дружили мы целых  семнадцать лет. А когда люди очень уж близки, насту­пает момент, когда дружба стареет, когда вырастаешь из нее. И мне было очень труд­но. Потому что в музыкальном отношении у меня ни с Джоном, ни с Ринго разно­гласий не было, а вот с Полем... Он не да­вал мне двинуться — играй то, а это не играй, слушай меня, не вмешивайся. У меня терпение лопнуло, и это одна из причин нашего распада. И все равно я буду всегда защищать от  глупых разговоров и Поля, и Джона, и Ринго. Потому что, когда люди прошли вместе через все это, что-то хо­рошее всегда остается.   Должно   оста­ваться.

Но в шестьдесят восьмом, когда делали фильм «Let it be», мы просто ополоумели, потеряли всякое терпение и чувство меры. Тогда и начало все рушиться. Протяну­лось еще два года, и все равно кончилось. Это как в семьях бывает — терпи  не терпи,  но если жизни нет, то ее никог­да уже не будет. Так что лучше кончать сразу.

- Вы  встречаетесь  с  Мак­картни?

— Я не видел Поля уже не­сколько лет — последний раз мы были вместе на приеме, который устраивали в его честь на борту «Королевы Елизаветы». С ним те­перь только на приеме встретить­ся можно — а кому охота прихо­дить к своему старому другу и чувствовать себя лишь статистом в рекламном представлении? Един­ственное, что нас еще может объединить, — это невозможность не писать музыку вместе.

— А не будет тех же самых старых проблем?

— Еще как будут. Может получиться как на съемках «Let it be». Я тогда ска­зал: «Ладно, я буду играть тогда, когда вы хотите, и то, что вы хотите. Я не буду играть, если вы не хотите этого, и давай­те больше не обсуждать эту тему». А это совсем не радостно — говорить такое. Легко казаться  мудрым,  когда  поешь. Если не мудрым, то умудренным. В жиз­ни хранить лицо куда сложнее. Вообще-то, я везучий  человек. Жизнь всегда выручала меня. Это как со здо­ровьем было — честно говоря, после на­шего развала я много пил. И вот заболел гепатитом, и моя больная печень сказала: «Баста!»  И  пить  перестал.  Так  что даже худое, боль, предлагает разумный выход.

— Но мне кажется, вам не очень-то по­везло с той музыкой, которую вы писали после распада — я имею в виду ваше увле­чение Востоком.

— Я много лет уже занимаюсь этой му­зыкой, работаю с Рави Шанкаром '. Все это далось мне дорогой ценой, но я думал, что эта музыка, какая-то новая духовность, мо­жет дать людям куда больше, чем про­стенькая усложненность типа «Лед Зеппелин». Но аудитория в целом не хотела этого. Отклик был, но отклик в основном отрица­тельный. Люди боятся, опасаются неведо­мого. Куда проще петь и слушать «Она любит тебя» или «Вот и солнышко вы­шло».

Это нежелание, боязнь уродуют даже самых талантливых музыкантов. Думаете, Мик Джеггер не талант? Да он могучий музыкант. Только и он поддался, потому что проще привязать над рампой веревку и раскачиваться на этой веревке как маят­ник и вопить что-то привычное, чем ска­зать себе и им: «Слушайте, ребята, я бу­ду делать настоящие вещи, а вы — хотите любите меня, хотите — нет». Что-то такое я и хотел сказать своими так щедро вы­смеянными «индийскими мотивами». Я люб­лю индийскую музыку и индийских музы­кантов и думаю, им есть что сказать всем. Можно, конечно — и это проще, — писать аккуратненькие, симпатичненькие и чуток новаторские вещи, как делают «Уингз». Только это для меня было бы компромис­сом, а я еще не выхолостил себя до ком­промисса. Хотя, может быть, те, кто увле­кается моей теперешней музыкой, увлека­ются ею все же потому, что я Харрисон. Можно совершать феерические турне — инерция «собитловского мышления», назо­вем это так, еще   существует, — можно писать и петь то, что нравится всем без исключения, только инерция эта когда-то кончится, и ты останешься в пусто­те, и ничего из тебя уже получиться не сможет.

— А если бы вы были не из «Битлз»?

— Я и сам иногда думаю: что было бы со мной, если бы я был просто Джордж Харрисон? По-мо­ему, вся разница, что было бы меньше денег. А я был бы тем же. Потому что каждый человек несет в себе свою славу и смерть, и свою, простите за слово, божествен­ность. Этим мне и нравится ин­дийская философия — каждый сам себе бог, если вам угодно называть это ощущение так. Вся та безответственная религиозность, которую привычно экстраполируют и на меня, пото­му что я объявил себя приверженцем во­сточной религии — господи, ну до чего же «религия» затертое слово, совсем ничего не значит, — она исходит от наших спокой­ных христианских убеждений. Что где-то там, наверху, есть правда, а внизу — толь­ко жизнь. И вот симпатичный добропоря­дочный религиозный человек идет в воскре­сенье пообщаться с тем, что наверху, и, умиротворенный и обрадованный своей хорошестью, приходит домой и так же спокой­но сводит в гроб свою жену. Потому что они хорошо знают хитрую разницу между тем,  чего хочет от них всевышний и что они могут делать в час дня сегодня, — правила игры выучены. А я не хочу этой игры по правилам. И потому занимаюсь индийской музыкой, потому что в ней го­ворится вот о чем — мы сами несем в себе то, что на Востоке принято называть «божественным светом», и мы должны ру­ководствоваться честью я уважать эту честь в других. Тогда каждая жизнь будет дра­гоценна— твоя для тебя и чужая для тебя тоже. Жаль только, что в нашем музыкаль­ном мире умеют спекулировать и на стро­гости и чистоте. Потому так смешны ока­зались мои индийские дела. И все равно, сколько бы ни говорили дурного о музы­кантах моего времени, честных   людей среди нас гораздо больше, чем спеку­лянтов.

— В рекламе вашей новой пластинки» «33 и 1/3» было сказано, что Джордж Харрисон возвращается в Европу...

— Рекламе положено быть глупой. А че­ловек говорит об утрате себя с тех самых пор, как научился говорить, и предсказа­ния конца света бесконечны. Когда выхо­дила эта пластинка, мне было как раз три­дцать три года с третью. Потом стало больше. Но это ничего не значит, потому что я останусь прежним — никуда не уйду и не вернусь ниоткуда. Об этом я и пою, а в каких традициях это — индийских или европейских?
 
• Статьи